Дьяченко рассмеялся, раскатисто и весело:

— А что же ты сделаешь? Суду военного трибунала предашь меня, что ли?

Она смолчала, лишь метнула в него недобрый, острый взгляд.

Дьяченко повел ее в дальний конец деревни, по пути давая последние наставления.

— Когда придешь к пленному, скажи, что ты, мол, медицинская сестра. Голову ему перебинтуй. Чайку согрей… В общем, постарайся быть с ним помягче. Ясно?

— А ты-то сам с ним разговаривал? — спросила Тоня.

— Корнев его допрашивал. И Савицкий.

— А как его звать?

— Леон.

— Ишь ты! Не румынское вроде имя.

Они остановились у плетня, за которым стояла хата, двумя окнами смотревшая на дорогу. На ступеньках крыльца сидел часовой, покуривая папиросу. Увидев лейтенанта, он стремительно вскочил.

Дьяченко погрозил ему пальцем:

— Круглов! Ты чего расселся на посту?

— Давно смены не было, товарищ лейтенант!

Дьяченко пожевал губами и повернулся к Тоне:

— Ну, действуй по обстановке. А в девятнадцать тридцать явись к Савицкому и доложи, как идут дела… Круглов! Пропусти ее к пленному.

Дьяченко повернулся и быстро пошел назад. А Тоня еще постояла у крыльца, собираясь с мыслями. Сейчас она должна сделать шаг, может быть самый серьезный и трудный в жизни. И ни Геня, ни Савицкий, никто на свете не сможет заменить ее в той борьбе, которую ей предстоит вести одной — с глазу на глаз с врагом.

Она дружески кивнула часовому, и тот широко улыбнулся.

— Томится, видно, от безделья! Песни свои пел, — доложил он.

Скрипнула обитая мешковиной дверь, и, чувствуя, как сильно бьется ее сердце, Тоня перешагнула порог.

Пленный лежал на койке одетый, даже не сняв сапог, накрывшись с головой шинелью. Казалось, он спал. Но Тоне почудилось, что он следит за нею из-под воротника. Ощущая скованность, она вышла на середину хаты, выбрала местечко на старом, щербатом столе, заставленном котелками и пузырьками, и положила на него медицинскую сумку. Что делать? Уйти, а затем вновь вернуться? Или, может, сесть на табуретку и ждать, когда он заговорит?..